О художнике Петре Зверховском: «Его время уже пришло»

Во времена господства соцреализма он был не ко двору. Не ко времени. Когда зычно взывали к народу с трибун и кафедр, Зверховский почти шепотом произносил свои поэтические монологи. Вместо воспевания героики революции и передовиков пятилеток он писал загадочных дам в широкополых шляпах и кавалеров в котелках, дирижабли и монгольфьеры, пароходы и паровозы начала века. Странные люди и странные предметы видениями давно забытой жизни проходили через его полотна.

Это не было актом чудачества или осознанным протестом. Скорее обретением. Обретением своего мира, где усталая душа отдыхала от абсурда реальности, лязга лозунгов, стука ходулей и унылости ландшафта. Он и сегодня не ко двору. Не ко времени. Сегодня, когда искусство стремится эпатировать, взрывать, вырываться за пределы плоскости, он обретает свой космос внутри холста, где захватывающим сюжетом для посвященных становится сама структура картины. Нет в нем ни агрессии, ни разъедающей и спасительной иронии новой живописи. В его работах по-прежнему то, чего лишена наша жизнь: гармония, чистота и… немыслимая нежность.

Полотна Зверховского простодушны и рафинированы. В них изысканное ремесло и тонкая живописность. Он пишет цветом чистым, наделяя легким дыханием фактуру обдуманно организованного холста. Стилистика его работ, идущая на первый взгляд от наивного искусства, оснащена всеми художественными достижениями XX века и вмещает творческую проблематику близких ему линий европейской живописи.

Он рано обрел свой путь, лишенный случайных коллизий. Ранний импрессионистический эпизод, связанный с поездкой на Западную Украину, сначала сменился поисками повышенной декоративности, а затем периодом мудрой углубленной живописности, где интуиция, фантазия и дисциплина поразительным образом объединены феноменом мастерства. Осваивая пласт за пластом культуру цветовой игры, художник постепенно приводит в движение все данные ему средства выразительности. Но, меняясь, он остается верным своему методу освоения мира.

Имя Петра Зверховского мало знакомо широкому кругу зрителей. Зато специалисты и истинные любители признают его неоспоримый приоритет по части живописного благородства, профессиональной эрудиции, интеллектуальности и поэтичности. Вам предстоит услышать негромкие, нежные и чистые звуки, теплая волна подхватит вас, отпустит напряженный мускул в лице, и вы встретитесь с удивительным миром Петра Зверховского.

Его время еще придет.

Волгоград 1992 год."

P.S. Прошло пятнадцать лет со дня той первой персональной выставки к 50-летию художника, для которой я писала этот текст. Подпишусь под сим и сегодня. В главном он остался прежним. Уже почти нет в мастерской работ 70-х, 80-х, и начала 90-х. Они как-то тихо разошлись по миру. Считаем.

Работ 25 — в Германии; штук 20 — в Англии; 20 — в Америке; работ 20 — в Испании; 10 — в Италии; 60 — на Украине. Да и здесь разошлось много.

Каждая выставка вербовала новых почитателей, а выставок было за эти годы немало. В Германии, в Испании, в США, Италии, России.

Были натурные сессии в Молдавии, Суздале, Сергиев-Посаде — отсюда обилие пейзажей. Но, где бы он ни писал, даже когда обращался к чужеземным мотивам,— это всегда уютные тихие дворики, пустынные улочки, окраины с одинокими фигурками людей в канотье и цилиндрах. Чарующий, наивно — утонченный мир. На первый взгляд, простой и бесхитростный. Вне времени и пространства. Но каждый раз это проекция того внутреннего напряженного духовного движения, которое и составляет настоящий смысл его жизни. Перебираю холсты в мастерской.

Это — Святогорский монастырь. Написал, конечно же в 99-ом… Двести лет, все-таки. Последний приют Александра Сергеевича.

— А это, видишь, тут стоит дата. 1.01.2001 — начало третьего тысячелетия. Я встал пораньше, чтобы отметить это событие… И написал Мавзолей Галлы Плацидии. Когда был в Равенне — сделал набросок.

Улыбаюсь про себя. Ну, конечно же, скромный мавзолей, а не Собор Сан-Витале, расположенный рядом.

— Ты ведь помнишь,— Галла Плацидия — дочь императора Феодосия Великого. В 410-ом ее взяли в плен вестготы Алариха, и увезли в Испанию. Она была выкуплена императором Ганнорием, ее братом, за 60 мер пшеницы.
Помнишь, Феодосии умер в 395-ом, разделив Империю- западную отдал Ганнорию, восточную — Аркадию, второму сыну… и т. д., и т. д., и т. д.

Возвращаюсь к своим мыслям о пространстве и времени в его холстах.

Не вне времени, а — сквозь. Они существуют сквозь пространство и время. Он может часами говорить о походах, правителях, войнах, сыпать датами и именами, цитировать по культуры так, как будто это факты его личной биографии. Собственно, так оно и есть. Внешняя жизнь не дает достаточной пищи для художественного воображения, потому что ничто в реальной жизни не соответствует его духовному строю. И он обращается к шедеврам прошлого, черпая силы в вечных родниках творчества.

Его исторические аллюзии — вне сюжетов его картин (исключение составляют библейский цикл и «Троя»). Они, кажется, внутри холста, вместившего глубочайшее знание и культуру. Он ведет диалоги со своими собратьями от Раннего Возрождения до Дерена, Утрилло, Пикассо, превращая их в акт свободного утверждения индивидуальности.

Пластическое воплощение внутренних идей, где исчезает деление на одушевленный и неодушевленный мир. Отсюда — любовь к натюрморту, содержащему огромные художественно-аналитические возможности. Но, к его натюрмортам хочется применить не французское слово nature morte, а немецкое и гораздо более проникновенное — Stilleben — ибо это поистине не мертвая природа, а безмолвная жизнь. Если хотите — духовная жизнь вещей, лишенная бытового измерения. Он не утруждает себя разнообразием предметов в натюрмортах, разве что блистательными и тонкими живописными оранжировками; его люди неуклюжи и застенчивы; в пейзажах — бесконечные простодушные домики его крестьянского детства. Чем же привлекает современных снобов этот загадочный и скромный художник? Наверное, не только живописными пассажами, понятными до конца немногим, Но и тем, что затрагивает какие-то струны. Есть в его работах ностальгия по уходящему миру чувств, ценностей. Тоска современного человека по человеку. Обращаюсь к своему взрослому сыну, поклоннику, скорее, клубной культуры.

— Почему тебе нравятся «домики» Зверховского?

И он, на секунду задумавшись, и проникновенно

— Потому что они — ТЕПЛЫЕ!!!"

Искусствовед, член союза художников России Л. Яхонтова.